Индустриализация в Европе

ЧАСТЬ VI Формирование современного мира (1750-2000 годы)
Глава 20. Зарождение современной экономики и современного общества (1750—1900 годы)
20.8. Индустриализация в Европе

Индустриализация не была исключительно британским феноменом, который остальные страны, особенно в Западной Европе, лишь имитировали. С точки зрения мировой истории процесс индустриализации следует рассматривать в качестве сначала регионального в Западной Европе, но в несколько более длительной перспективе он являлся глобальным по своему масштабу — к шестидесятым годам XIX века индустриализация уже происходила в Соединенных Штатах и Японии. В XX веке тот же самый переход осуществило еще большее число стран. И ни одна из них не «подражала» Британии — это было попросту невозможно. Британию отличал ряд особых факторов (особенно легкий доступ к каменному углю плюс богатство, полученное благодаря атлантической экономике). Это привело к тому, что индустриализация началась именно там — но лишь на несколько десятилетий раньше, чем в других странах. В Британии хлопковая промышленность всегда была гораздо более важной, чем в любой другой стране Европы (в 1910 году Британия все еще использовала больше хлопка-сырца, чем Германия, Франция и Италия вместе взятые). В других областях, особенно в химической промышленности, которая развилась примерно после 1860 года, Британия всегда отставала от остальной Европы, в частности, от Германии. Повсеместно каждая страна развивалась в соответствии со своей динамикой и следуя собственному типу индустриализации, зависящему от доступных природных ресурсов и своих успешных отраслей. Если стране удавалось разработать новые технологии, это давало ей преимущество — краткосрочное, поскольку они быстро распространялись, как происходило на протяжении всей истории Евразии. Однако благодаря такому распространению страны, начавшие индустриализацию позже, получали немедленный доступ к новейшим технологиям. Это означало, что в течение нескольких десятилетий им нужно было заменять меньшее количество устаревшего оборудования и заводов, благодаря чему в них происходил начальный всплеск очень быстрого роста.

Второй страной в Европе (и, следовательно, в мире), которая начала индустриализироваться, была Бельгия. Как и Британия, этот регион (Бельгия стала независимой страной в 1830 году) начал индустриализацию в XYIII веке. Угольная шахта возле Льежа начала использовать паровой насос Ньюкомена к 1720 году, т.е. менее чем на десять лет позже его первого применения в Британии. Именно угольная промышленность, особенно в регионе Лимбург, заложила основу бельгийской промышленности. Тяжелая промышленность, особенно металлургия, обеспечивала гораздо большую часть раннего объема промышленного производства, чем в Британии, хотя с девяностых годов XVIII века хлопкопрядение с использованием британского машинного оборудования расширилось и в начале XIX века захватило значительную часть европейского рынка. Бельгия, страна даже меньшая, чем Британия, стала в значительной степени индустриализованной. В Германии большие области, особенно восточные регионы и Бавария, были едва затронуты ранней индустриализацией. С другой стороны, в Саксонии к сороковым годам XIX века появился важный промышленный сектор с крупной хлопковой промышленностью, хотя она работала почти исключительно на гидроэнергии. Именно в главных угледобывающих областях — Руре и Силезии — наблюдались высочайшие уровни индустриализации и развития тяжелой промышленности. Главный всплеск индустриализации в Германии произошел лишь после шестидесятых годов XIX века, но прогресс в то время был действительно очень быстрым.

Францию часто рассматривают в качестве аберрации среди остальных стран Европы и считают ее относительной «неудачницей» в XIX веке. Однако вместо того, чтобы следовать британской или бельгийской схеме индустриализации, французы создали свою собственную (и менее социально деструктивную) модель. Ключевыми факторами для французской индустриализации являлись очень низкая скорость роста численности населения — в два раза меньшая, чем в любой другой стране Европы — и нехватка (а следовательно, высокая стоимость) каменного угля. К 1900 году добыча угля на душу населения во Франции составляла треть аналогичного показателя для Бельгии и Германии и лишь седьмую часть — для Британии, хотя существующие запасы использовались интенсивнее, чем в любой другой стране Европы. Из-за относительной нехватки каменного угля тяжелая промышленность во Франции имела меньшее значение, чем в остальной Европе, и не стала столь концентрированной, как в некоторых регионах Европы, таких, как шотландский, уэльский и даремский угольные бассейны в Британии или Рур в Германии. Следовательно, урбанизация также оказалась относительно низкой, и в географически рассредоточенном промышленном секторе обычно преобладали небольшие фирмы. Тем не менее темпы роста производства были высокими — примерно два процента в год до 1860 года и чуть выше впоследствии. К концу XIX века Франция стала одной из богатейших стран в Европе.

Опыт Франции был очень типичным для таких стран, как Швейцария, Дания, Норвегия, Швеция и Нидерланды, не располагающих большими запасами каменного угля, следовательно, индустриализация в них проходила относительно поздно. К концу XIX века все они (кроме Дании, которая разбогатела благодаря экспорту почти двух третей объема своей сельскохозяйственной продукции) были важными промышленными державами — несомненно, самый высокий в Европе темп роста богатства на душу населения в период с 1860 по 1913 год был в Швеции. Норвегия сосредоточилась на перевозке грузов, голландцы — на обработке импортированного сырья. Швейцария, которая, казалось бы, не соответствовала никаким фундаментальным требованиям, предъявляемым промышленной экономикой, сосредоточилась на подготовке квалифицированной рабочей силы, специализируясь на высокоточном производстве, и к концу XIX века также имела вторую по величине во всем мире индустрию органической химии.

В других странах Европы индустриализация обычно была в высшей степени региональным феноменом. В Австро-Венгрии экономический рост и промышленное развитие были сконцентрированы в двух областях — Богемии и Моравии (которые обеспечивали почти две трети объема промышленного производства) и центральной Австрии (оставшаяся треть). В других местах коммуникации были затруднены, и там по-прежнему преобладало сельское хозяйство. Северо-запад Италии являлся относительно индустриализированным (по крайней мере, на уровнях, типичных для Франции и Австрии), но в других местах, особенно на юге, страна была по-прежнему сельской и неразвитой. Подобным образом в Испании промышленное развитие было сосредоточено в Каталонии и в Стране басков вокруг Бильбао (крупного производителя железа и стали), хотя северо-запад и юг страны были похожи на южную Италию.

<-- Работорговля в Британской империи
Индустриализация в США -->

Работорговля в Британской империи

ЧАСТЬ VI Формирование современного мира (1750-2000 годы)
Глава 20. Зарождение современной экономики и современного общества (1750—1900 годы)
20.7. Работорговля в Британской империи

Работорговля была чрезвычайно выгодна Британии. Средняя норма прибыли лишь от прямой торговли рабами составляла около 10 % в год (это даже выше, чем в девяностых годах XVIII века). В итоге прибыли от рабовладельческой экономики Атлантики достигли примерно четырех миллионов фунтов в год. Для сравнения: она более чем в пять превышала сумму, которую английские помещики получали от своих ирландских поместий, и в десять раз — прибыль Британской Ост-Индской компании.

Очевидно, не все эти деньги были инвестированы в британскую промышленность или экономическую инфраструктуру, такую, как каналы — многое было потрачено на текущие расходы или на покупку земельной собственности (хотя это тоже форма инвестирования). Тем не менее в течение XVIII века было немало вложено в каналы, дороги, доки, шахты, сельскохозяйственный дренаж и другие типы усовершенствований экономики, которые способствовали индустриализации. В целом прибыли от рабства в середине XVIII века были эквивалентны общему количеству капиталообразования в британской экономике и, следовательно, обеспечили существенное увеличение доступных в Британии ресурсов. Если вложить в промышленность хотя бы треть или четверть всех этих прибылей, это привело бы к решающему дополнительному росту ресурсов. То, что они могли оказать такое влияние, вероятно по двум причинам — время инвестирования и его региональная природа.

Ключевой фазой для вложений в британскую экономику стал период с шестидесятых по девяностые годы XVIII века, когда они почти удвоились как доля национального богатства Британии. Этот период совпадает с величайшим бумом в экономике Атлантики, когда прибыли от работорговли и плантаций возросли втрое. Основными рынками сбыта для хлопка английского производства являлись Африка, Северная и Южная Америка, и основной поток товаров шел через главный порт работорговли Ливерпуль. В то время, когда национальные рынки были не развиты, особенно рынки добывания капитала и нахождения инвестиций, местные сети в Ланкашире были очень важны. Теснейшие отношения между купцами, занимающимися работорговлей, и местными производителями хлопка обеспечивали прямой канал для вложения прибылей от работорговли в одну из ключевых отраслей расширяющейся экономики.

Связи между прибылями от рабства и инвестированием в промышленность трудно проследить в подробностях, но, вероятно, непосредственные отношения между ними имелись. Однако способ, которым рабовладельческая экономика Атлантики обеспечивала рынок сбыта для британской индустрии, неоспорим. Хлопковая текстильная промышленность в Англии начала развиваться в начале XVIII века, как только посредством защитительного законодательства была устранена конкуренция со стороны высококачественных индийских товаров, поставляемых Ост-Индской компанией. Однако в производстве имел место застой из-за низкого роста британской экономики и не меняющегося уровня экспорта в Европу. Именно Африка, а также Северная и Южная Америка предоставляли серьезную возможность для экспорта хлопка.

Главной особенностью рабовладельческой экономики Атлантики была продажа товаров в Африку с целью приобретения рабов и заготовления одежды и товаров для рабов в Северной и Южной Америке. С начала XVIII века до его семидесятых годов экспорт в эти регионы увеличился в семь раз и стал столь же велик, как экспорт во всю Европу, и в шесть раз больше, чем экспорт в Азию. К девяностым годам XVIII века экспорт хлопчатобумажных товаров возрос более чем на 17 % в год и составлял четыре пятых общего роста спроса. Самыми крупными одиночными рынками являлись Африка, Бразилия и Куба, и 98 % экспортируемых товаров из английской клетчатой хлопчатобумажной ткани отправлялись в Африку или на американские плантации. При рассмотрении всех отраслей промышленности картина несколько меняется. Экспорт являлся самым динамичным сектором экономики XVIII века и порождал дополнительный спрос, что делало выгодным инвестирование в новые машины. В период с 1700 по 1770 год экспорт промышленной продукции возрос более чем на 150 %, но британский рынок увеличился лишь на 14 %. В этом экспорте на Атлантический регион в 1700 году приходилось 15 %, а к 1770 году — более 70 %. Торговля с Америкой и Африкой взяла на себя 80 % экспорта гвоздей и лишь чуть меньшую долю в экспорте ковкого железа.

Таким образом, рабовладельческая экономика Атлантики являлась ключевым сектором британской экономики, к тому же в этом регионе Британия сталкивалась с весьма незначительной конкуренцией — несомненно, гораздо меньшей, чем на высококонкурентных рынках Азии. Атлантический регион обеспечивал главный рынок для экспорта и был самым динамичным доступным рынком для железа и хлопка, продаваемого в Африку с целью покупки рабов, одежды, которую носили рабы в Америке, или инструментов, используемых ими на плантациях.

В третьей области, поставке хлопка-сырца в развивающуюся британскую промышленность, связь с рабовладельческой экономикой прямая и крупномасштабная. Значительное расширение производства хлопка не могло произойти без сообразного увеличения поставок хлопка-сырца. Это было особенно важно, поскольку британские хлопчатобумажные товары не могли конкурировать с высококачественными индийскими — качество первых было не более чем приемлемым, а преимущество заключалось в дешевизне и достаточном количестве. Экономика Атлантики обеспечивала доступ к почти неограниченному земельному фонду в Северной и Южной Америке и крупному источнику принудительного труда, позволяющему свести к минимуму производственные затраты. В 1790 году Соединенные Штаты производили лишь 1,5 млн фунтов хлопка. В 1791 году Эли Уитни изобрел волокноотделитель. Это позволило улучшить обработку, и к 1800 году производство достигло 35 млн фунтов, а к 1820 году — 160 млн фунтов. В течение этого периода цена хлопка-сырца упала на две трети. В двадцатых годах XIX века американские плантации, на которых трудились рабы, обеспечивали три четверти британского импорта хлопка-сырца и, следовательно, являлись основой успеха британской индустрии.

Так как выращивание хлопка стало распространяться на запад в новые регионы, такие, как Алабама, Миссисипи и Техас, к 1860 году американское производство возросло до 2,3 млрд. фунтов, что составило две трети мирового производства и примерно 90 % британского импорта хлопка-сырца. Рабовладельческая экономика юга Соединенных Штатов и механизированная хлопковая промышленность Британии были неразрывно связаны между собой.

<-- Индустриализация в Британии
Индустриализация в Европе -->

Индустриализация в Британии

ЧАСТЬ VI Формирование современного мира (1750-2000 годы)
Глава 20. Зарождение современной экономики и современного общества (1750—1900 годы)
20.6. Индустриализация в Британии

Британия была первой страной, в которой началась индустриализация. То, что произошло в течение примерно века где-то после 1750 года, обычно описывается как «промышленная революция» — этот термин впервые был использован в 1884 году Арнольдом Тойнби (экономистом, а не историком). Хотя сейчас данный термин неизгладимо ассоциируется с Британией, это глубоко ошибочное его употребление. Новые технологии разрабатывались в течение долгого периода человеческой истории, и большая часть тех, что вошли в практику в течение века после 1750 года, была построена на множестве более ранних изобретений. Несмотря на то, что количество технологических изменений в конце XVIII — начале XIX века, вероятно, было беспрецедентным, эти изменения следует рассматривать как часть гораздо более долгого процесса, ведущего к фундаментальным технологическим новинкам конца XIX и XX века, когда скорость перемен продолжала увеличиваться. При сосредоточении на изменениях в течение нескольких десятилетий в отдельных промышленных секторах, таких, как текстильное производство, обычно преуменьшаются остальные фундаментальные изменения, в результате которых должно было возникнуть совершенно другое человеческое общество. Речь идет об изменении источников энергии и увеличении ее доступности, урбанизации, росте индустрии обслуживания, промышленной рабочей силы и изменении роли государства. Недавнее историческое исследование показало, что общая скорость роста экономики в течение так называемой «промышленной революции» в Британии была в действительности очень низкой, и многие сектора почти не менялись. В период с 1760 по 1800 год британская экономика росла примерно на 1 % в год, лишь в двадцатые годы XIX века темп ускорился до примерно 2 % в год. Быстрый рост, составляющий примерно 3 % в год, происходил лишь в тридцатые и в течение нескольких лет в сороковых годах XIX века, что по большей части явилось результатом инвестиций в железные дороги и их развития. После примерно 1850 года темпы экономического роста снова упали. Столь медленное их увеличение означало, что до периода после примерно 1830 года из-за быстро растущего населения среднее богатство на душу почти совсем не росло.

В классических письменных свидетельствах о «промышленной революции» особо подчеркивается роль текстильной промышленности, изобретение нового машинного оборудования и развитие фабрик. Все эти факторы необходимо оценивать объективно. В начале XVIII века в Британии (как и в остальной Евразии) текстильное производство было в основном деревенской отраслью. Крестьяне совмещали его с сельскохозяйственным трудом, и часто станок стоял у них в комнате наверху. Они зависели от купца, поставляющего сырье и приобретающего конечный продукт, работали на сдельной оплате и, как правило, сами решали, с какой скоростью работать. Неудивительно, что многие технологические усовершенствования XVIII века производились с расчетом именно на подобную систему производства. Первая чулочновязальная машина была разработана так, чтобы ее можно было разместить в крестьянской избе, а летающий челнок Кая, созданный в 1733 году, был предназначен для увеличения производительности ручных ткацких станков. Все машины, которые обычно считаются типичным оборудованием хлопковых фабрик — прядильная машина Харгривса «Дженни» (1764 год), кольцепрядильная машина Аркрайта (1769 год) и мюль-машина Кромптона (1779 год), — изначально размещались в жилищах надомных рабочих. Фабрики же, которые в это время действительно развивались, часто представляли собой не более чем скопления рабочих, использующих станки, предназначенные для работы на дому. Владельцы подобных фабрик вводили там более серьезную дисциплину труда, что приносило им прибыль. Десятилетиями ручное производство продолжалось параллельно с фабричным. В хлопковой промышленности прядение на фабриках с использованием паровых станков существовало наряду с прядением на ручных станках вследствие как технических проблем, так и желания фабрикантов распределять риск и использовать дешевую рабочую силу. Хотя механический ткацкий станок был изобретен в 1787 году, вытеснять ручные станки для прядения хлопка в большом масштабе он начал лишь с середины двадцатых годов XIX века и вплоть до тридцатых годов не был значительной силой в шерстяной промышленности. Таким образом, фабрики оставались маленькими — хотя в период с 1800 по 1835 год их число в Йоркшире утроилось и превысило 600, на большинстве из них трудилось лишь небольшое количество рабочих (в среднем менее пятидесяти), и они часто делились на части и передавались в субаренду. Даже к 1851 году только на 10 % фабрик работало более 200 человек. В сороковые годы XIX века хлопковая промышленность составляла лишь десятую часть объема промышленного производства Британии и давала работу менее чем 5 % несельскохозяйственной рабочей силы.

<-- Энергия
Работорговля в Британской империи -->

Энергия

ЧАСТЬ VI Формирование современного мира (1750-2000 годы)
Глава 20. Зарождение современной экономики и современного общества (1750—1900 годы)
20.5. Энергия

Радикальная трансформация количества доступной людям энергии и источников ее поступления была даже более фундаментальной, чем технологические изменения, начавшиеся с середины XVIII века. До этого времени весь мир страдал от сильной нехватки энергии. Практически всей доступной энергией являлась сила людей и животных, к тому же последняя была сильно ограничена трудностями запряжки. В течение многих тысячелетий в основе каждого человеческого общества лежал тяжелейший людской труд, и расплачиваться за это приходилось ранней смертью, травмами и страданиями. Проявлением власти правителей и элиты являлась возможность мобилизовать этот труд в своих интересах как для создания монументальных построек, так и для работы в сельскохозяйственных угодьях.

Люди потребляли меньше пищи, чем животные, и до XIX века являлись основной рабочей силой в сельском хозяйстве. Они расчищали участки, строили террасы и оросительные системы, сеяли, занимались прополкой и вскапывали землю. В 1806 году один французский писатель, пишущий на сельскохозяйственные темы, все еще предлагал оставить плуг и вернуться к вскапыванию полей вручную, что хоть и медленнее, но зато дешевле и тщательнее. Люди также являлись основной силой в промышленности — большой подъемный кран на рыночной площади в Брюгге, считавшийся технологическим чудом XV века, работал благодаря топчаку, который приводили в движение люди.

Большое колесо, которое приводилось в движение благодаря весу людей или животных, идущих по ступенькам, расположенным на его внутреннем крае. (Прим. перев.)

В XIX веке в Британии на топчаках работали заключенные, которых нанимали местные промышленники. Повсеместно людей использовали для переноски товаров, а также для транспортировки других людей (обычно представителей элиты) в паланкинах, которые носили четверо или шестеро человек (были распространены в Азии) либо портшезах, которые несли двое (были распространены в Европе). Также имелись колесные повозки, приводимые в движение людьми.

Главным ограничением для использования силы животных, помимо проблем с запряжкой, было количество потребляемого ими корма — лошадь нуждалась примерно в четырех или пяти акрах земли, и вследствие ограниченной продуктивности сельского хозяйства часто было трудно отдать так много земли в условиях, когда едва хватало еды людям. Быкам требовалось чуть меньше земли, и они оставались главными тягловыми животными. В XVIII веке в Европе было примерно 24 миллиона быков; для сравнения — лошадей было чуть больше половины этого числа. Лошади также являлись важным источником энергии в промышленности (отсюда использование термина «лошадиная сила» для измерения количества вырабатываемой энергии) и широко использовались в горном деле, пивоварении и для приведения в действие самых первых текстильных машин.

Гидроэнергия была задействована в Евразии приблизительно на границе между эпохой до нашей эры и нашей эрой. Ее использование постепенно увеличивалось, а примерно тысячей лет позднее стали использовать энергию ветра. Вода веками являлась главным источником энергии для промышленности и оставалась им в течение немалого периода XIX века. По мере расширения использования гидроэнергии вдоль рек стали размещать предприятия текстильной промышленности и многие первые фабрики — в Соединенных Штатах до восьмидесятых годов XIX века энергия пара обычно использовалась только там, где требовалось расположить производство в стороне от реки. О масштабе операций, возможных с гидроэнергией, можно судить по фабрике «Мастодонт» с водяным колесом на реке Мохок.

Во время строительства фабрики был найден скелет мастодонта, отсюда название. (Прим. перев.)

Оно доставляло воду по трубам диаметром 102 дюйма к турбинам, которые вырабатывали энергию в 1200 лошадиных сил и приводили в движение две мили валов и десять миль приводных ремней, вращали 70 000 веретен и 1500 ткацких станков, производя 60 000 ярдов хлопка в день. В 1900 году в Нюрнберге все еще имелось 180 действующих водяных колес. В районах, где гидроэнергия была недоступна, в больших масштабах использовалась энергия ветра — в XVI веке в Нидерландах имелось более 8000 ветряных мельниц, которые использовались для приведения в действие пил, выделывания кожи, проката медных пластин, кручения шелка и валки сукна.

До XIX века главным источником топлива для всего человечества являлась древесина. Она была легко доступна (часто бесплатно) и хорошо горела в сухом состоянии, проблема же заключалась в том, что она также требовалась для многих других целей. Она применялась при строительстве домов, укреплений, мостов, производстве промышленного оборудования, контейнеров и в кораблестроении. В форме угля древесина служила основным топливом при плавке стали, производстве стекла и кирпича, а также в пивоваренной промышленности. Со времен самых первых крестьянских поселений в Юго-Западной Азии леса также вырубались для получения земли под сельское хозяйство. Древесина веками имела множество применений, поэтому постепенно ее стало не хватать, и в Китае это уже в XII веке препятствовало индустриализации. В Европе большая вырубка лесов началась со значительным увеличением населения после 1000 года н.э. Развивающаяся промышленность потребляла огромное количество дерева. На среднюю небольшую домну ежегодно уходило около 250 акров леса, но другие процессы были еще более разорительными. В середине XVII века на производство поташа в России расходовалось три миллиона тонн древесины в год, а в районе реки Кама, где было более 1200 солеварен, все местные леса были вырублены, и чтобы топить печи, приходилось привозить древесину с расстояния более чем в 200 миль.

Нехватка древесины в Европе прежде всего проявилась в специализированных областях, таких, как кораблестроение. В начале XVI века в Венеции не осталось древесины для постройки кораблей, и ей приходилось импортировать дерево (часто — готовые корпуса) из своих колоний вдоль побережья Далмации. Португалия тоже испытывала нехватку древесины, и ей приходилось рассчитывать на корабли, построенные из бразильских и индийских твердых пород дерева в Багии и Гоа. В восьмидесятых годах XVI века, когда король Испании Филипп II строил свою армаду, собираясь выступить против Англии и голландцев, ему пришлось импортировать лес из Польши. В самой Англии нехватка леса впервые проявилась в середине XVII века, и ей пришлось заняться импортом древесины из Скандинавии и Балтийского региона (в 1756 году Британия приобрела право экспортировать 600 000 деревьев в год из России), а также из колоний в Америке — сначала из Нью-Гэмпшира, затем из Мэна. В 1696 году военные корабли для военно-морских сил Великобритании строились в Нью-Гэмпшире из-за недостатка леса в самой Британии. Нехватка древесины для кораблестроения стала лишь одним из признаков большого энергетического кризиса, затронувшего всю Европу. Местные источники древесины и древесного угля истощались — учитывая плохое состояние коммуникаций и сопутствующие расходы, было невозможно осуществлять поставки на слишком большие расстояния. В 1560 году чугунолитейные заводы Словакии были вынуждены сократить производство, так как начали иссякать поставки древесного угля. Спустя тридцать лет пекарям Монпелье на юге Франции для топки печей пришлось рубить кустарник, поскольку во всем городе не осталось древесины. В двадцатые годы XVIII века солеварни в польском городе Величка пришлось закрыть, потому что вся местная древесина была израсходована. В 1717 году недавно построенная в Уэльсе домна четыре года не приступала к производству, накапливая древесный уголь, но, несмотря на это, топлива ей хватило лишь на тридцать шесть недель работы, после чего ее пришлось закрыть. В большинстве районов Британии доменные печи могли работать лишь короткими всплесками каждые несколько лет.

Реакцией на эту усиливающуюся нехватку энергии стало переключение на каменный уголь — топливо, которое многими считалось низкокачественным. По мере роста цен на дерево сначала бедняки, а позднее даже богачи были вынуждены использовать каменный уголь для обогрева. В английских анналах Стоу 1631 года по этому поводу сказано: «Во всем королевстве сильнейшая нехватка древесины... жителям, и даже достопочтенным персонам в своих палатах, в основном приходится разводить огонь из каменного угля». В 1550 году добыча каменного угля в Англии составляла примерно 210 000 тонн, но к 1630 году она увеличилась до 1.5 млн тонн. К 1700 году Лондон импортировал в год свыше 550 000 тонн каменного угля, доставляемого морем из Ньюкасла (что в 15 раз больше по сравнению с 1550 годом). Хотя люди, возможно, предпочитали древесину, они использовали уголь в кострах и печах, а такие отрасли, как кузнечное дело, пивоварение и мыловарение, с легкостью перешли на новое топливо. Однако примеси в угле исключали его использование в большинстве производств, пока не были разработаны новые процессы. После 1610 года каменный уголь стали использовать в производстве стекла, а спустя десять лет — при изготовлении кирпичей. К сороковым годам XVII века кокс применялся для сушки солода, а сорок лет спустя — для плавки свинца, меди и олова. Последним важным промышленным процессом, который приспособился к использованию угля в течение XVIII века, была выплавка стали.

Постепенное принятие каменного угля в качестве топлива стало не просто заменой одного источника энергии другим. Это являлось фундаментальным сдвигом в типе доступной людям энергии. До применения каменного угля использовались только возобновляемые источники энергии — человек, животные, вода, ветер и древесина (хотя последний ресурс обычно использовался так, что становился невозобновляемым). Теперь впервые люди постепенно стали зависеть от обширных, но по сути невозобновляемых ископаемых источников топлива, находящихся под поверхностью земли. С ростом цен на древесину и с началом применения все более эффективных паровых насосов стали прибыльны и возможны для разработки угольные шахты с большей глубиной.

Хотя ранняя промышленность зависела от гидроэнергии, именно растущее использование каменного угля знаменовало европейскую индустриализацию в XIX веке. Увеличение добычи угля было поразительным. В 1800 году объем мировой добычи составлял примерно 15 млн тонн, к 1860 году он достиг 132 млн тонн, а к концу XIX века превысил 700 млн тонн, т.е. увеличился в сорок шесть раз. (Тем не менее в технологическом отношении эта индустрия мало изменилась за целый век — использовался почти только людской труд в трудных и чрезвычайно опасных условиях.) За последние два года XIX века мир использовал больше угля, чем за весь XVIII век. Сначала каменный уголь играл незначительную роль, но затем стал составлять приблизительно 90 % сильно увеличившегося мирового потребления энергии. Новые темпы потребления энергии и индустриализации уже не могли бы поддерживаться древесиной — в 1900 году потребление угля в мире было эквивалентным ежегодному уничтожению и транспортировке леса, в три раза превышающего площадь Британии. В мире не было достаточного количества лесов для долговременного поддержания такого уровня использования древесины, а проблемы с транспортировкой по миру такого большого ее количества были бы, вероятно, непреодолимы.

Влияние каменного угля в XIX веке можно было обнаружить повсеместно. Он не только питал энергией железнодорожные поезда, но также являлся одним из основных перевозимых ими грузов. Каменный уголь преобразил корабли, которые до XIX века зависели от силы людей или энергии ветра. Количество перевозок, осуществляемых с помощью энергии пара во всем мире, выросло от лишь 32 000 тонн в 1831 году до более 3 млн тонн в середине семидесятых годов XIX века. Важным побочным продуктом увеличения потребления каменного угля стало использование отходящих газов для первого неприродного источника света. До XIX века люди пользовались у себя в домах свечами из животного жира (только богатые могли позволить себе свечи из китового спермацета, которые не обладали тошнотворным запахом), и в большинстве городов по ночам было темно, хотя в Лондоне имелось несколько улиц, освещаемых лампами на китовом жире. Попутный газ, получаемый из угля, впервые был использован в 1807 году для освещения фабрики в Солфорде, а первые лондонские районы стали освещаться газом, поставляемым с центрального агрегата через подземную распределительную сеть, в 1814—1816 годах. К 1823 году системы газового освещения были построены в пятидесяти двух городах, такие же системы вскоре стали использоваться в Бостоне, Нью-Йорке (который использовал уголь, импортируемый из Британии) и Берлине. В течение XIX века использование газа в быту для освещения и приготовления пищи постепенно распространялось, по крайней мере, среди тех, кто мог позволить себе немалые траты на его проведение.

<-- Технологии
Индустриализация в Британии -->